Черчилль и Лоуренс Аравийский

По своему характеру Черчилль не любил рутину, ценя достижения, борьбу и выход за привычные рамки. Ему импонировала разносторонность и необычность, оказывая влияние и формируя круг его общения. В его окружении было много своенравных людей, вызывавших противоречивые суждения о себе со стороны своих коллег. Но одно имя стоит особняком – полковник Томас Эдвард Шоу, больше известный, как Лоуренс Аравийский (1888–1935).

Знакомство

Впервые Черчилль встретился с Лоуренсом на мирной конференции весной 1919 года. Политик слышал, что Лоуренс отказался на официальной церемонии получить награду от короля. Щепетильный в подобных вопросах, он заклеймил поведение полковника, как «акт чудовищной политической демонстрации», сочтя его «крайне ошибочным, несправедливым по отношению к Георгу V как джентльмену и неуважительным – как к королю». Только потом он узнает, что отказ, хотя и имел место, на самом деле был озвучен не на официальной церемонии, а в личной беседе с монархом. Но Черчилль уже огласил свой вердикт, правда, не задев высказыванием своего собеседника. В итоге эпизод с отказом от почетной награды заставил политика заинтересоваться и личностью Лоуренса, и тем, что произошло в годы мировой войны на Ближнем Востоке.

Черчилля привлекало в Лоуренсе не только его прекрасное знание сложнейшего ближневосточного региона, но сама «необыкновенная личность, обладающая безмерным потенциалом и огромной силой волей». «В любой ситуации, сколь бы критической она ни была, этому человеку удавалось найти выход, – восхищался У. С. Ч. – В самых сложных обстоятельствах он всегда приходил на выручку – и не было в целом мире более надежного и верного помощника». Как и многие, Черчилль попал под обаяние «благородного величия, которое всегда отличало натуру» этой неординарной фигуры. «Господь не смог бы создать личность, которая понравилась бы Уинстону Черчиллю больше», – считает исследователь жизни политика Ричард Лэнгвортс.

По мнению Черчилля, Лоуренс был «отмечен печатью гения», «хотя природа его гениальности оставалась непостижима». Черчилль восхищался разносторонностью Лоуренса, который «обладал неисчислимым количеством граней», который «владел мастер-ключом» от «самых разных сокровищниц». «Лоуренс был ученым и солдатом, археологом и командиром, механиком и философом. Очарование и радость от знакомства с ним, щедрое величие его натуры еще ярче выделялись на фоне темного житейского опыта и мудрости».

Уважение было взаимным. Лоуренс отмечал храбрость Черчилля, заявляя, что в нем ее столько, что «хватит на шестерых». Кроме того, он выделил в политике «чувство юмора, проницательность, самоуверенность и расчетливость, насколько расчетливым может быть государственный деятель».

Совместная работа

В январе 1919 года Черчилль возглавил Министерство по делам колоний. Учитывая непростую ситуацию на Ближнем Востоке, он решил создать отдельный департамент, отвечающий за неспокойный регион. Ядро нового структурного подразделения сформировали опытные сотрудники из Министерства по делам Индии, которые во время Первой мировой войны работали в Ираке и Палестине. Главной же звездой департамента стал Лоуренс Аравийский, прекрасно разбиравшийся в сложных хитросплетениях ближневосточных проблем и способный, по словам пригласившего его министра, «сделать свои личные качества, свою мощную волю и свои знания вкладом в общее дело». Многие думали, что Черчиллю не удастся уговорить свободолюбивого полковника войти в состав министерства. Но они ошибались. «Лоуренс нашел в себе силы стать – не побоюсь этого слова – скучным чиновником, – вспоминал Черчилль. – Его усилия не пропали даром. Его цель была достигнута».

Черчилль был не единственной стороной, оставившей реминисценции об этом периоде. Сохранилось также мнение и самого Лоуренса, признававшегося, что у него был «план действий и знания», а у его патрона: «воображение и смелость их реализовать», а также прекрасная осведомленность о «политической процедуре». Оценивая свою работу в колониальном ведомстве, Лоуренс характеризовал ее, как «самую лучшую, которую я когда-либо выполнял».

Деловые отношения между двумя джентльменами быстро переросли в дружеские. Лоуренс был одним из тех, кто поддержал Черчилля после его неожиданной отставки 1922 года и поражения Консервативной партии на выборах 1929 года. Он стал одним из самых желанных гостей в Чартвелле. По воскресеньям он часто приезжал в поместье на своем любимом мотоцикле Brough Superior SS100, привязанность к которому со страстью к быстрой езде в итоге стоила ему жизни.

Дочь политика Сара запомнила Лоуренса как «невысокого, худощавого человека с очень мягким голосом и тихими манерами», которые контрастировали с шумным стилем ее отца. Но Черчилль нередко уходил в тень, давая своему гостю возможность повести разговор, увлекая аудиторию своим шармом и обаянием.

Сестра Сары Мэри тоже оставила воспоминания о полковнике. Больше всего ее поразило необычное арабское одеяние Лоуренса. Описывая наряд своего друга, Черчилль указывал, что «благородные черты лица Лоуренса, его глаза, наполненные огнем и интеллектом, его точеные губы эффектно смотрелись в обрамлении ниспадающей ткани. Он выглядел таким, каким был: похожим на одного из величайших князей природы». По мнению Черчилля, арабское одеяние играло важную роль в создании образа самого Лоуренса Аравийского, оно «поднимало на существенно более высокую ступень его серьезное поведение, точность формулировок, широту тем и качество их анализа».

Оценка творчества

Лоуренс не только приезжал в Чартвелл, чтобы удивить хозяев и гостей своим видом и завораживающими рассказами, он принадлежал близкому кругу доверенных лиц, с которыми Черчилль обсуждал свои произведения. Он был высокого мнения о литературных достижениях своего друга-политика. Когда в 1923 году были опубликованы первые два тома «Мирового кризиса», Лоуренс назвал их «лучшей книгой о войне среди прочитанных мной когда-либо». Он еще больше укрепится в своем мнении, когда на прилавках появится продолжение. Больше всего в этой серии ему понравился четвертый том. «Он более зрелый, – делился Лоуренс своим мнением с автором. – Плавучесть вашего стиля и уверенность, с который вы рассекаете бурные воды, одновременно демонстрируют вашу мудрость и служат прекрасным тонизирующим средством».

Еще более высокую оценку Лоуренса заслужила автобиография «Мои ранние годы». Он прочитал эту «удивительную книгу» несколько раз, считая, что «и по стилю, и по содержанию она формирует гораздо более живой портрет автора, чем я мог себе представить». «Очень редко, чтобы любящий чтение человек, внимательно следящий за персонажем и развитием событий, получал бы столь острое наслаждение, – не скрывая своих эмоций, заявил он Черчиллю. – Автобиография на порядок превосходит ваши первоклассные главы из военных сочинений. Эта книга самое настоящее произведение искусства». «Я полагаю, Черчилль осознает, что является единственной великой личностью со времен Фукидида и Кларендона, кому его поколение очень многим обязано», – скажет Лоуренс в июне 1927 года.

О том, насколько близки ментально и духовно были Лоуренс и Черчилль, можно судить по тому факту, что полковник был в числе тех немногих, кто подбодрил Черчилля взяться за написание биографии 1-го герцога Мальборо. Еще в марте 1929 года, когда Черчилль только размышлял над будущим сочинением, Лоуренс выразил надежду, что с учетом огромного опыта государственного управления автора будет создана «практическая книга о нашем единственном генерале, обладающем международной славой».

Полковник не увидит полное воплощение замысла, но первые два тома «Мальборо», которые выйдут при его жизни, не оставят его равнодушным. Он давно ждал рассказа о жизни герцога, и когда Черчилль прислал ему подписанные экземпляры томов, он самым тщательным образом подошел к их изучению. Да-да, именно к изучению. Каждый день, возвращаясь с работы, он штудировал текст, внимательно вчитываясь в каждое слово. Свои комментарии Лоуренс записывал карандашом на отдельных листках бумаги. К счастью, эти листки сохранились, и сегодня, читая их, можно оценить, какое впечатление произвел на него этот фолиант.

Лоуренс отметил для себя интересные творческие особенности автора. Во-первых, «каждая глава несет в себе сюрприз, как в парадоксах Честертона». Во-вторых, «в целом, книга вышла лучше, чем каждая глава в отдельности», следуя логике «главы превосходят абзацы, а абзацы – предложения». В-третьих, по мнению Лоуренса, для красноречия Черчиллю необходимо место. Полковника сильно удивило, что его друг довольно редко «бросает отдельно яркое слово или фразу», чтобы «развернуть свои войска», ему необходимо пространство в тексте. И наконец, четвертое. Для Черчилля сам изначальный план намного важнее, чем украшения, которые ему попадаются на пути реализации. Это показалось Лоуренсу забавным, поскольку противоречило его собственному методу.

«Семь столпов мудрости»

Раз уж зашла речь о Лоуренсе, то скажем несколько слов о его собственном литературном труде. Лоуренс был не только политиком, военным, переводчиком, археологом и путешественником. Он также отметился на ниве литературы, став автором легендарных мемуаров «Семь столпов мудрости».

У этой книги, как и у автора, была бурная, опасная и непредсказуемая судьба. Вначале, еще до войны, Лоуренс захотел написать книгу о семи крупнейших городах Ближнего Востока: Каире, Смирне, Константинополе, Бейруте, Алеппо, Дамаске и Медине. Отсюда и название, позаимствованное из Библии: «Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его». Когда разразилась война, он уничтожил рукопись, посчитав ее недостаточно зрелой. Затем под тем же названием он взялся за описание Арабского восстания против Османской империи в 1916–1918 годах, в котором принимал личное участие. Работа была начата в феврале 1919 года в Париже, во время участия в мирной конференции. К ноябрю был завершен черновой вариант, состоящий из десяти книг общим объемом в четверть миллиона слов. Незадолго до предрождественских праздников 1919 года, во время пересадки с одного поезда на другой, Лоуренс потерял портфель, где хранилась основная часть рукописи. Остались только введение и планы последних двух книг. С «огромным отвращением», уже в Лондоне, автору пришлось по памяти (черновые наброски, которые он вел в годы войны, тоже практически не сохранились) восстанавливать свое произведение. Он работал над текстом весь 1920 год. Неудовлетворенный качеством написанного, Лоуренс сел за третью версию. Работа была завершена в феврале 1922 года. Объем текста составил триста тридцать тысяч слов. В мае 1922 года автор сжег второй вариант (за исключением титульного листа, оставленного на память). Опасаясь вновь потерять рукопись, он отпечатал восемь экземпляров, которые формально стали первым изданием. Реально же этим отпечатанным и переплетенным вместе листкам бумаги еще далеко было до полноценной книги. Тем более что сам Лоуренс начал новую правку, фактически создав четвертую версию. В процессе очередной доработки текст был частично переписан, частично сокращен. Появилась новая редакция, которая легла в основу первого полноценного издания, которое вышло в декабре 1926 – январе 1927 года лимитированным тиражом: чуть более двухсот экземпляров. Это издание предназначалось не для продажи, а для рассылки подписчикам – друзьям или хорошим знакомым автора, каждый из которых должен был заплатить за подарок немалую сумму в тридцать гиней. Для книжного рынка в 1927 году было выпущено сокращенное более чем на половину издание под названием «Восстание в пустыне». В 1935 году, спустя несколько недель после кончины Лоуренса, сокращенный вариант уже под оригинальным названием «Семь столпов мудрости» был переиздан для широкой публики. Полный вариант 1922 года будет опубликован только в 1997 году.

Черчилль был одним из тех, кто получил памятный экземпляр «Семи столпов мудрости» 1926 года. Лоуренс отказался брать со своего друга установленную плату, сочтя, что он «заслужил эту книгу».

Лоуренс полагал, что Черчиллю его труд не понравится. «Слишком много в нем колебаний и сомнений: иногда даже истерии, многоречивости и скуки», – писал он политику в декабре 1923 года. Но он ошибся. Черчилль буквально проглотил книгу. Он взял ее с собой в Париж и все три дня, пока находился в столице Франции, провел за чтением, прерываясь только на прием пищи. Впоследствии он прочитает это сочинение еще несколько раз. Его поразило «богатство и огромная энергетика самой темы, качество прозы, ощущение мистики, а также колоссальная личность автора». Эти слагаемые «решительным образом приподнимают сочинение над остальными современными работами». Черчилль назовет книгу Лоуренса «сокровищем английской литературы», поставив «в один ряд с величайшими произведениями, написанными на английском языке». «Не будет преувеличением, – считал он, – сравнить обаяние и живость языка автора с обаянием и живостью “Путешествий пилигрима”, “Робинзона Крузо” или “Путешествий Гулливера”». По его мнению, «если бы Лоуренс не сделал в своей жизни ничего другого, а только написал бы эти воспоминания, полагаясь лишь на собственное воображение, то и тогда его слава жила бы, выражаясь словами Томаса Маколея, “до тех пор, пока на английском языке говорят хоть где-нибудь на земном шаре”». И здесь он сделал важное дополнение: «Еще бо́льшую ценность этой книге придает то, что она основана на фактах, а не на вымысле, а ее создатель был непосредственным участником описываемых событий».

Последняя ремарка интересна не только тем, что отсылает к произведениям самого Черчилля, отражая его предпочтение нон-фикшн перед художественными жанрами. Характерно, что в глубине души, главным достоинством «Семи столпов мудрости» он считал все-таки не достоверность. Соответствие фактам больше важно для исторических произведений. А мемуары способны передать что-то гораздо более значимое для автора, чем простое изложение фактов. Именно поэтому, когда уже на закате его собственной жизни, личный секретарь спросит, считает ли он «Семь столпов мудрости» аккуратной книгой с точки зрения фактов, Черчилль откровенно ответит: «Нет. Но это замечательная книга. Лоуренс был превосходный стилист».

Черчилль не скрывал своего восхищения Лоуренсом. Спустя неделю после гибели полковника в News of the World вышла статья Черчилля «Имя Лоуренса Аравийского будет жить!», начинавшаяся заманчивой фразой от редакции: «Никто не знал и не понимал Лоуренса Аравийского лучше, чем достопочтенный Уинстон С. Черчилль». Еще через два месяца в одном из июльских номеров Daily Mail была опубликована рецензия политика на первое посмертное издание «Семи столпов мудрости». В октябре 1936 года Черчилль выступил на церемонии открытия мемориальной доски Лоуренса Аравийского в Оксфордской высшей школе. Текст этого выступления был издан в декабрьском номере English Race. Когда в 1954 году обращение в Оксфорде было переиздано, Черчилль еще раз перечитал его и пришел к выводу, что не хочет менять в нем ни слова. В конце жизни Черчилль снова назовет Лоуренса гением. «Не было ничего, с чем бы он ни справился, если бы остался жив… и имел бы меня за своей спиной», – скажет политики. Необычная трактовка гениальности… а также лишнее подтверждение факта, что гению желательно иметь поддержку среди представителей официальной власти.

Дмитрий Медведев

Источник изображения – Wikimedia Commons (public domain).

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.